пятница, 10 января 2020 г.

Дерево смерти. Рождественская перверсия

Валерий Фомин сообщает:

Праздник ёлки – праздник смерти



Похоже, что в нашей жизни всё перевёрнуто с ног на голову, как будто нам недавно вытерли память, и на освободившееся место записали всё новое, не очень для нас подходящее. Вот и с новогодней ёлкой получается не очень понятно...


Ёлка – немка и Дед Мороз из Турции

Традиция праздновать Новый год с ёлкой, в компании с непременными Дедом Морозом и Снегурочкой, так прочно укоренилась сегодня во всех республиках бывшего Союза, что кажется, будто существовала эта традиция всегда. 

Ещё сто десять лет назад, в вышедшей в Петербурге книге «Рождественская ёлка», говорилось: «Все так уже привыкли к этому обычаю, что без ёлки святки – не святки, рождественские праздники – не праздники».

В 1906 году философ Василий Розанов писал: 

«Много лет назад я с удивлением узнал, что обычай рождественской ёлки не принадлежит к числу коренных русских обыкновений. Ёлка в настоящее время так твёрдо привилась в русском обществе, что никому в голову не придёт, что она не русская…»

Действительно, деревья восточные славяне почитали всегда, но главным культовым деревом в Древней Руси всегда была берёза, ель же считалась деревом смерти: неслучайно по сей день еловыми ветками принято устилать дорогу, по которой идёт похоронная процессия. 

На Руси произошедшее от ели слово «ёлс» даже стало одним из имён лешего, чёрта: 

«А коего тебе ёлса надо?», а «еловой головой» принято называть глупого и бестолкового человека.

Существовал также обычай: удавившихся и вообще самоубийц зарывать между двумя ёлками, поворачивая их ничком. 

В некоторых местах был распространён запрет на посадку ели около дома из опасения смерти члена семьи мужского пола. 

Из ели, как и из осины, запрещалось строить дома. 

Еловые ветви использовались и до сих пор широко используются во время похорон. Их кладут на пол в помещении, где лежит покойник. 

Смертная символика ели нашла отражение в пословицах, поговорках, фразеологизмах:

«смотреть под ёлку» – тяжело болеть;
«угодить под ёлку» – умереть;
«еловая деревня», «еловая домовина» – гроб;
«пойти или прогуляться по еловой дорожке» – умереть и др.

«Праздничное» значение ёлка-смерть получила в России по возвращении Петра I домой после своего первого путешествия в Европу (1698-1699). 

Своим указом от 20 декабря 1699 года, в котором «по примеру всех иудео-христианских народов» день «новолетия» (до этого отмечавшийся 1 сентября) переносился на 1 января, Пётр I «устроил, – по словам А. М. Панченко, – экстралегальный переворот». День этот объявлялся праздничным: предписывалось на домах вешать «украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых».

Примечательно, что первыми перед навязанным нам иудо-христианским «Новым Годом» начали «украшать» крыши питейных заведений. Поэтому кабаки получили в народе название «ёлки». 

Примечательно, что в Западной Европе в XVIII веке обычая устанавливать новогодние ёлки в домах ещё не было, исключение составляла лишь Германия XVI века. [Римская империя германцев - небольшое уточнение для...

Только в начале XIX века новогодняя ёлка стала завоёвывать Европу (но в России Дерево Смерти уже появилось, и это существенно проясняет неизменные сефардские цели), оставаясь при этом, выражаясь словами Диккенса, «милой немецкой затеей» (отметим сразу, что именно в Германии и Франции столетиями проживали именно сефарды).

В России ёлки первыми начали ставить в своих домах петербургские «немцы» (то есть это, как мы уже знаем, были сефарды, коих было не менее третьей части населения Петербурга. 

Приток немцев в Петербург, где их было много с самого его основания, продолжался и в начале XIX века). 

Этот обычай у них переняла столичная знать (мимикрирующие под русских сефарды). Остальное население столицы до поры до времени относилось к ней либо равнодушно (в русских деревнях по понятной причине ёлка также не прижилась), либо вообще не знало о существовании такого обычая.

Однако мало-помалу (а вялотекущая последовательная тактика против нас сефардами применяется постоянно) рождественская перверсия (или извращение, являющееся любимой тактикой сефардских иудеев), завоёвывала и другие социальные слои Петербурга. 

В середине 1840-х годов (благодаря незаметно-последовательному достижению своих целей) произошёл взрыв – «немецкое обыкновение» начинает стремительно распространяться. Петербург был буквально охвачен «ёлочным ажиотажем»: о ёлке заговорили в печати (кто ей владел на тот момент?), началась продажа смерто-ёлок перед Рождеством (иудея Иисуса, кстати, Новый Год празднуется в день обрезания иудоиисуса и это, как и полагается по иудейским законам, восьмой день после его рождения), её стали устраивать во многих домах северной столицы.

Обычай вошёл в моду, и уже к концу 1840-х годов рождественская перверсия становится в столице хорошо знакомым и привычным предметом «рождественского интерьера». 

«В Петербурге все помешаны на ёлках, – иронизировал по этому поводу И.И. Панаев. – Начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петербурге горят, блестят, светятся и мерцают ёлки в рождественские вечера. Без ёлки теперь существовать нельзя. Что и за праздник, коли не было ёлки?»

И действительно, странен народ, ежегодно празднующий собственное уничтожение, не правда ли?..

Теперь обратимся к фактам – вот откуда выползло иудейское извращение... Ясно, что к иудоиисусу, родившемуся на Ближнем Востоке, ель не имеет никакого отношения, но нам они её несут... устилая ею с совершенно определённым смыслом нашу землю. Родословная так называемого «Деда Мороза» (появился в наших городах только к концу XIX века) тоже совсем не простая, и имеет корни далеко на юге, там, где теперь расположена Турция. 

Высосана она была из вот этой сефардской басни:

В III веке в Малой Азии (территория Лидийской Империи, захваченная под руководством сефардов у наших предков – этрусков), на берегу Средиземного моря, в городе Патара, в богатой семье родился сын Николай

Он был совсем молодым человеком, когда получил сан епископа (то есть, пошёл по чисто сефардской линии и стал руководящей единицей в иерархии сефардской секты иудо-христиан) в городе Миры (сейчас он называется Демре), в южной части Ликии.

Сефардский епископ Николай, унаследовавший огромное состояние (то есть, был он из очень богатой семьи), помогал «бедным и несчастным» (субсидированием подпольной сефардской деятельности, так как несвоим сефарды денег не дают никогда). 

Сефардская легенда по понятной причине связывает с ним разные «чудеса». 

Однажды, например, этот епископ отправился в паломничество к «святым» местам в Иерусалим (столица сефардской Иудеи). Корабль попал в шторм, люди потеряли надежду спастись, но Николай «укротил» бурю, и все остались живы. 

После смерти этот Николай из Мир Ликийских был признан святым. В Демре и по сей день сохранилась церковь, где покоились останки сефардского епископа Николая. Якобы турки назвали эту (сефардскую) церковь «Баба Ноэль Килизе» – «Церковь Рождественского Деда».

Однако в 1087 году пираты (а пиратами были исключительно сефарды) из Бари выкрали его останки и перевезли к себе в Италию (то есть бывшую Римскую империю, выстроенную нашими предками этрусками и разрушенную сефардской сектой иудо-христиан). 

Вот так сефардо-Николай из «святого местного масштаба» превратился в объект поклонения всех западных иудо-христиан (после разрушения выстроенного этрусками Рима, сефардская секта иудо-христиан заполонила всю Европу), которые стали отмечать день смерти епископа, 6 декабря, как праздник.

В России труп сефардского пирата, усилиями иудо-христианской секты, непрерывно занимающейся нашим уничтожением с разрешения властей, превратился в Николая Чудотворца, или Николая Мирликийского, ну а затем просто в Николая Угодника. 

Впоследствии, претерпев очередные метаморфозы, трупоHиколай был «экспортирован» и в Америку, куда его привезли с собой немецкие и голландские (то есть, снова сефарды) эмигранты. 

В Новом Амстердаме, голландской (сефардской) колонии, расположенной на том месте, где сегодня стоит Нью-Йорк, одна из первых церквей была названа Синтер Клаас, или Синт Николаас

Когда город перешел так называемым англичанам (просто другое сефардское племя), эту церковь стали называть Санта Клаус. Так труп сефардониколая (сефардо-голландского Синтер Клоакиса) превратился на новой земле в культ несущего смерть Санта Клауса. С тех пор он расцвёл и в США пышным коммерческим цветом.

Кстати, вот он, этот сефардский Клоакис, которого нам втирают за Деда Мороза... Совершенно очевидно, что русского в этом уродце нет абсолютно НИЧЕГО, и тащит он нам всё тот же набор с ёлкой-смертью. Сколько же мы ещё будем терпеть этот сектантский бред?!.

Валерий Фомин, 14 декабря 2011


"В березовом - веселиться,
в сосновом - молиться,
в еловом - удавиться..."


-------------------------------------------------

Посмотрим, что говорят учёные. Вы должны заметить, что глубокого изучения вопроса нет, однако выводы уже делаются.

Ершов В.П. (г.Петрозаводск)
Ель — древо мертвых

В статье «Доска для иконы» я писал, что ряд икон–примитивов из карельской часовни «Успения» в д.Пелкулла, были выполнены на мелкослойной еловой доске[1]. Лабораторное исследование показало, что я ошибся: иконы были написаны на сосновых досках. Результаты анализа дали возможность шире посмотреть на проблему использования хвойных пород для иконописания. В данной статье я хочу подробнее рассмотреть роль ели в похоронно–обрядовой практике населения Карелии.

В.Г.Брюсова, обследуя часовню в карельской д.Маньга (памятник ХVII–ХVIII вв.), констатирует: 

«Иконы местных писем большей частью писали на сосновых или еловых досках…»[2]. 

Это же явление отмечается и в Сибири – народные иконы там также писались на ели[3]. 

Случайно ли народные часовенные иконы писались на еловых или сосновых досках?[4] Имела ли порода дерева сакральное значение? 

Карельский искусствовед В.Г.Платонов, основываясь на предыдущих исследованиях И.А.Шалиной[5], В.Г.Брюсовой, Н.Н.Воронина, высказывает идею, что анализируемая им икона из Успенской часовни д.Пелкула «Сошествие во ад с деисусным чином» отразила в иконографии «существенные черты древнего погребально–поминального обряда», «связана с погребально–поминальными обрядами, происходившими в часовне и на кладбище при д.Пелкула»[6]. 

Анализируя коллекцию народных икон–примитивов из этой же часовни, я пришел к тем же выводам о похоронно–поминальной их функции[7]. Каждый персонаж иконы так или иначе «заботится» о благополучии умерших в ином мире, а через них и о живых. 

Это дало мне возможность говорить, что выбор еловой доски детерминируется функциями этих икон. Ель – дерево мертвых, дерево иного мира, оно связано с культом предков, и в какой–то мере я попытался показать эту связь ели с миром мертвых[8]. С тех пор накопилось достаточно много нового материала, что дает возможность рассмотреть всю семантическую совокупность ели в культе предков.

С глубокой древности у европейских народов (германских, финно–угорских, славян) вечнозеленые деревья (ель, сосна, можжевельник, кедр, пихта, лиственница) символизировали вечную жизнь, бессмертие, были вместилищем сакральной жизненной силы, имели культовое значение.

Новогодняя традиция украшать елку восходит к древним представлениям кельтов, эстов, литовцев, славян, финно–угорских народов о том, что особая жизненная сила и энергия этих деревьев может приближать весну, помогает плодородию и обещает благополучие, а духов, обитающих в зеленых ветвях, надо ублажать подношениями, подарками, которые развешивали на елках. 

В религиозно–магических представлениях финно–угорских народов ель была связующим звеном между мифологическими мирами (живых и мертвых) и потому широко использовалась в похоронной обрядности.

Обширные этнографические материалы разных народов подтверждают связь ели с миром мертвых. Согласно, например, верованиям сибирских татар, ель – копия Мирового Древа и находится в Нижнем мире (ель с девятью корнями или 9 елей), она возвышается перед дворцом Ирле Хана (Эрлик–хана), к их стволам царь мертвых и его сыновья привязывают своих коней[9].[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

О принадлежности ели к иному миру и ее связи с предками красноречиво свидетельствуют священные рощи старинных кладбищ в Карелии, Коми и др. регионах, состоящие из хвойных пород, преимущественно из ели — kuusikko (ельник)

«В мировоззрении печерских староверов [христиан], — пишет исследовательница старообрядчества в Коми Т.И.Дронова, — хвойный лес ассоциировался с потусторонним миром. 

На это указывают выбор места для кладбища – ельник, запрет на одиночное хождение в хвойный лес, который называли темным.».[10] 

На карельских кладбищах нередко можно увидеть ель (космическую вертикаль), увешанную тряпочками и полотенцами. 

Школьница Елена Тищенко приводит интересное наблюдение о поклонении в п. Винница еловому пню на кладбище (все, что, видимо, осталось от культовой ели), к которому крестьяне приносили молоко, шерсть, сало, свечи и деньги[11]. 

В карельских причитаниях вопленница от имени умершего просит приготовить ему «красивые места» (могилу) внутри «золотом истекающих еловых лесов»[12]. 

В вепской погребальной обрядности отмечается важная роль погребальных носилок (как, впрочем, и у многих других финно–угорских народов), на которых несли умершего до могилы. Их делали из двух еловых жердей, а после погребения их оставляли на могиле как надмогильное сооружение[13]. 

Перед елью, как «персонажем иного мира», исповедуется умирающий колдун: у верхневычегодских коми умирающему колдуну приносили выкопанную в лесу ель, перед которой он исповедовался и без мучений умирал[14]. Этнографическая параллель этому феномену – обычай исповеди дереву у карел[15]. И.В.Ильина считает, что подобные действия, связанные с елью, это «широко используемый элемент языческого погребального обряда, способствующий беспрепятственному переходу умершего в иной мир, закрепляющий за его душой место обитания»[16]. 

Коми, по наблюдениям этнографа В.А.Семенова, вообще считали все деревья одухотворенными (имеющие души) и связанными с духами предков, они ассоциировались в народных представлениях с символическим путем в иной мир ( маркировали путешествие души по мировому древу). При закладке нового дома для нижнего венца выбирали елку, которой придавалась символика «души предков», а потому и сами коми получили прозвища – «ельники»[17]. 

Безгвоздевые крыши могучих северных домов держались на конструктивных деталях, которые получили странное название — «курицы». Делались они из корневища ели. Если учесть, что обильные этнографические материалы постоянно напоминают о соотношении курицы с Велесом, миром мертвых, то, видимо, название это неслучайно[18]. Вопрос требует изучения.

Еловый бор – «священная роща» и кладбище выступают как особый локус, как мир предков, который определяет свои законы поведения. В нем все принадлежит предкам, здесь нельзя смеяться, шуметь, собирать ягоды, грибы, дрова, рубить деревья. Он может выполнять лечебные функции[19].

Бор как место с повышенной хтонической символикой часто упоминается в связи со свадебной обрядностью у коми[20], карел, русских[21], где он выступает как мифологема подземного мира, где гибнет «воля–красота» невесты[22]. 

Известен у финно–угорских народов (карел, финнов и др.) и такой знаковый обычай, как рубить карсикко особым образом обрубать сучья у хвойного дерева (ели или сосны). Тема эта хорошо изучена А.П.Конкка[23]. Этот многоаспектный символ вырастает в ритуальном поведении (похоронном, свадебном, промысловом и др. обрядах) до вселенских категорий, несет в себе функции «посредника между мифологическими мирами» — мертвых и живых[24]. Это и делало карсикко в связи с переходными жизненными ситуациями важными как для общины, семьи, так и для отдельной личности (свадьба, удача на охоте, на тонях, и, конечно, смерть почитаемого человека): каждый раз особым образом обрубались ветви сосны или ели(иногда делались особые знаки на стволе). 

К этим деревьям приносили жертвы, они выступали как «духи–хозяева», «охранители», «помощники», «посредники». 

Ветви ели наделялись особыми «жизненными силами». Сохранился до сих пор обычай устилать еловыми лапками пол помещения, в котором прощаются с умершим, дорогу, по которой несут гроб. 

Еловые ветки были материальным знаком животворной силы обрядового дерева (ели), аналога или заместителя мифологического мирового древа[25], в них было средоточие животворной природной силы»[26]. На обрубленных ветках карсикко сидели во время ритуальной трапезы, помелом из хвойных пород опахивали могилы в северных районах Карелии, зеленые хвойные ветки бросали в подол молодой хозяйке, что должно способствовать семейному счастью и рождению детей, помелом из хвойных веток подметали под печи и относили его в хлев, чтобы овцы ягнились[27]. 

Хвойную ветку, украшенную лентами, возили в санях с чучелом масленицы или в особых дровнях в праздник масленицы возили еловое дерево[28].

Еловые или сосновые доски использовались при изготовления гроба. В одной из духовных песен старообрядцев говорится:

Деревян гроб сосновый, Ради мене строен…[29]

У печерских староверов гроб, действительно, изготовляли из ели[30]. В погребениях Северной Карелии нередко обнаруживается еловая кора, которой покрывали умершего[31]. Коллекция народных икон–примитивов из Успенской часовни в д.Пелкуле, написанных на еловой доске, относится к этому же похоронно–обрядовому явлению.

Образ могильной ели проходит через все творчество великого певца крестьянской Руси Николая Клюева. Исследовательница его творчества Е.И.Маркова пишет, что многие «ниспровергатели–почитатели» Н.Клюева считали, «что творчество Клюева – это «многопридельный хвойный храм»[32]. Ель – его «поэзии символ», а сам он – «полесник хвойных слов из олонецкого бора», «ткач разлапых хвой». Ель постоянно ассоциируется у поэт с могильными символами — то с саваном: Счастливее елка, что зимнею синью, / Окутана саваном, ждет топора… («Плач о Сергее Есенине»), то с вечностью: Где вечность в хвойном покрывале?! («Змея змею целует в жало»), то с насилием: «Ты кем, лебеденок, замучен, / Под хмурым еловым венком? («Над свежей могилой любви»), то с печалью, или торжеством победы над смертью:

Есть две страны: одна — Больница,Другая – Кладбище, меж них Печальных сосен вереница, Угрюмых пихт и верб седых! («Есть две страны: одна – Больница…»).

Христос воскресе из мертвых, 
Смертию смерть поправ, 
У елей в лапах простертых
Венки из белых купав. («Заозерье»).

Еловый Сыр–дремучий бор получает у Н.Клюева антропоморфный облик, в нем он видит необыкновенное, нездешнее начало, на «седых щеках которого слезовая смоль» ( «Я пришел к тебе, Сыр–дремучий бор»)[33]. 

Известный художник М.П.Цибасов, так и изобразил Н.Клюева на фоне соснового бора и старой могучей ели с усеченной вершиной[34]. [текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Яркость, аллегоричность, обращенность к эмоциональному началу поэтических строк, в которых выстраиваются вереницы «еловых» образов, в значительной мере оживляют сухие наблюдения ученых и могильная ель как символ смерти, древнего поминального обряда, связи миров живых и мертвых становится подлинным воплощением этнографической идеи, которой посвящена наша статья.

Связь ели с иным миром и миром духов леса определила ее место в охотничьей и гадательной магии. Н.А.Лаванен пишет, что в Карелии и Финляндии ель использовалась в качестве своеобразного жертвенного алтаря: охотник выбирал в лесу невысокую, густую ель, ветви которой смотрят вниз, в землю[35], на ветви клал ольховую щепку — это была столешница, и на этот алтарь – стол Тапио (Tapion kammen – ладонь Тапио) охотник приносил бескровную жертву — воду, пиво, вино, муку, колосья. Перед началом охоты у стола Тапио он обращался к духу с заговором:

Наведи охотника на тот остров,
На тот пригорок приведи,
Где ели с цветущими вершинами,
Осины со звенящими поясами[36].

Если охота была удачна, на алтарь–стол приносилась кровавая жертва — первый убитый глухарь. На этом столе съедалась пища, приготовленная из добычи первого дня, а остатки клали под «стол», т.е. под корни ели (жертва духу), считалось, что здесь, у корней или под корнями ели живут духи леса[37].

На «еловом столе» или на столе Тапио охотники плели силки для ловли птиц и кормили собаку, чтобы она лучше ловила белку, и делали это в Петров день, он считался поминальным праздником: Петр встречает душу умершего в «том» мире[38]. 

Редуцированные представления о ели как храме или алтаре сохранялись у карел довольно долго: в д.Лошкин Наволок, где часовни никогда не было, ее заменяла ель, вокруг которой устраивались игрища, а потом порванные рубахи развешивали на ели[39]. 

У удмуртов недалеко от дома строилось специальное сооружение – жилище, храм (куала, куа). Здесь стоял стол, и над столом делалась специальная полка, которую на время жертвоприношения устилали еловыми ветками, на нее клали часть жертвы. Характерно, что освящение этого домашнего храма происходит так же в Петров день[40]. 

Типологическое сходство с хвойным храмом имеют многочисленные этнографические параллели у северных народов: обычай использовать растущую рядом с домом ель или ставить ель (карсикко) по определенным праздникам с жертвоприношениями, например, на Пасху, в Иванов день, на Рождество в Северной. Финляндии, у норвежских и шведских лопарей в рождественский сочельник[41]. [текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Связанная с миром предков, ель наделялась информативной функцией, выступала как вещее дерево в мантических обрядах. По информации Е.И.Марковой, Н.Клюев получил дар прозрения под елью[42]. 

Финской пословице «То дерево надо слушать, у корней которого жилище» (имеется в виду, ель), вариант: «То дерево должен слушать, у корней которого существуешь» посвящены исследования Марти Хаавио[43]. 

В древности у финнов существовал ритуал слушания ели: крестьянин, чтобы получить нужную ему информацию, проводил ночь под кроной ели, которая находится возле его дома.

При строительстве дома крестьянин на месте строительства должен был провести ночь под елью, и если ему присниться дух, то строительство дома ему угодно, в противном случае откладывали. 

Или по шуму кроны пытались определить — можно ли здесь строить, иногда даже рожали под корнями ели[44]. 

Наглядным отголоском единения ели с предками служат северные вышивки: фитоморфные мотивы карельских вышивок, по мнению исследовательницы орнаментов вышивок финно–язычных народов А.П.Косменко, есть стилизованные хвойные деревья, «которые, как известно, еще недавно были объектами поклонения как у карел, так и у соседних народов», — пишет она.[45] Неслучайно, народная терминология карел все растительные орнаменты вышивок определяет как «Kuuzikirj» — еловые деревья[46]. 

При этом, надо иметь в виду важнейшую функцию полотенец в погребально–обрядовой практике. На вепском погребальном полотенце, которым покрывали гроб, например, вышит узкий, вытянутый по горизонтали прямоугольник (гроб?), проросший со всех сторон растениями, похожими на хвойные лапы[47]. 

А.П.Косменко обратила внимание еще на один любопытный мотив вепсских вышивок: в образе дерева во всех вариантах присутствует элемент хвойной лапки, причем, нередко ветки дерева имели очертания руки, локтевые части которой помечались хвойными элементами, и ветки–руки заканчивались крупными трехпалыми знаками[48]. Известно, что трехпалые конечности являются символами предков. [?]


Нога терапода

Так икона и дерево оказываются синонимичными: и в архаичном смысле (поклонение), и в функциональном (участие в похоронно–поминальных ритуалах и обрядах), сливаются в единой народной традиции почитания предков, актуализируют круг проблем, направленных на повышение плодородия, благополучия, здоровья человека и крестьянской общины в целом.

Мистический процесс общения с предками усиливается через умножение медиаторов (дерева и иконы) между миром живых и мертвых.

---



[1] Ершов В.П. Доска для иконы // Свое и чужое в культуре народов европейского Севера. (Материалы Ш Международной научной конференции). Петрозаводск, 2001. С.48.

[2] Брюсова В.Г. По Олонецкой земле. М., 1972. С.73. При этом она замечает, что наиболее близкой ей является часовня в Пелкулле Медвежьегорского района, одна из наиболее древних в Карелии.

[3] Велижанина Н.Г. Народные иконы Новосибирской области из Новосибирской картинной галереи // Музей-4. Художественные собрания СССР. М., 1983. С.15.

[4] Р.Генон считает, что "деревья, выделяющие предотвращающие гниение субстанции и смолы, играют важную роль в символике. В частности, иногда они рассматривались как символы Христа. (Генон Р. Царь мира. Коломна, 1993. С.28). Евреи в древности изготавливали из ели идолов (Библейская флора. М., 1912. С.156). Дворцы Давида и Соломона, Иерусалимский храм строились из ливанского кедра (Библейская энциклопедия. М., 1991 С.388).

[5] И.А.Шалина, изучая ранние псковские иконы, на которых изображены святые, идентичные иконе из Успенской часовни в Пелкуле ("Сошествие во ад, с деисусным чином"), пришла к выводу, что " святых, представленных на псковских иконах, объединяет одна общая черта: все они так или иначе вязаны с размышлениями о смерти, загробном существовании и спасении праведных...", а сами иконы " служили в древности своеобразными поминальными образами и входили в комплекс храмовых надгробных памятников" (цит. по ст.: Платонов В.Г. Сегозерские письма // Деревня Юккогуба и ее округа. Петрозаводск, 2001. С.316-331).

[6] Там же. С.321-323.

[7] Ершов В.П. Спасы-прародители // Там же. С.340.

[8] Ершов В.П. Доска для иконы. С.48-50.

[9] Генон Р. Царь мира. С.156; Алексеев Н.А. Шаманизм тюркоязычных народов Сибири. Новосибирск, 1984. С. 53, 58,62. Старообрядцы Верхнекамского региона, наоборот, почитали ель как дерево, относящееся к божественному миру (Смилянская Е.Б. Микрокосмос верхнекамского старообрядца на исходе ХХ века // Старообрядчество русского Севера. Каргополь, 1998. С.55).

[10] Дронова Т.И. Земное бытие - как подготовка к загробной жизни (по этнографическим материалам Усть-Цильмы) // Христианство и Север. М., 2002. С.187.

[11] Тищенко Е. Представления о деревьях в обрядах и поверьях жителей Карелии // Проблемы археологии и этнографии. Дворец творчества детей и юношества. Петрозаводск, 2001. Вып.3. С.24.

[12] Конкка У.С. Поэзия печали. Петрозаводск, 1992. С.87.

[13] Строгальщикова З.И. Погребальная обрядность вепсов // Этнокультурные процессы в Карелии. Петрозаводск, 1986. С. 73, 75. В некоторых случаях у вепсов ель в похоронно-обрядовой практике замещается другим вечнозеленым и смолистым деревом - можжевельником. Он считался у скандинавских и финских народов священным деревом (Мансикка В.П. Из финской этнографической литературы // Живая старина. 1916. Вып.2/3. С.206). У вепсов "крест иногда заменяла можжевеловая палка", "кресты всякие были - самые простые - можжевельник высушить, окорить - вот тебе и крест" (Строгальщикова З.И. Погребальная обрядность вепсов. С.75). На могилах крещеных детей и особенно девушек сажали кусты можжевельника, которые украшали разноцветными ленточками и тряпочками" (С.75). Важную роль можжевельника в поминальном культе отмечает и другой исследователь духовной культуры вепсов И.Ю.Винокурова (Винокурова И.Ю. Календарные обычаи, обряды и праздники вепсов (конец XIX - начало XX в.). Петрозаводск, 1994. С.72); см. также: Косменко А.П. Традиционный орнамент финно-язычных народов Северо-Западной России. (Рукопись). 1999. С.43; Тищенко Е. Представления о деревьях в обрядах и поверьях жителей Карелии. С.24.

[14] Ильина И.В Коми-карельские параллели в религиозно-магических представлениях о ели // Карелы: этнос, язык, культура, экономика. Проблемы и пути развития в условиях совершенствования межнациональных отношений в СССР. Петрозаводск, 1989. С.53.

[15] Конкка А.П. Карельское и восточнофинское карсикко в кругу религиозно-магических представлений, связанных с деревом // Этнокултурные процессы Карелии. Петрозаводск, 1986. С.93.

[16] Ильина И.В. Коми-карельские параллели... С.53.

[17] Семенов В.А. Майское дерево в народной культуре европейского северо-востока. (Тезисы) // Устные и письменные традиции в духовной культуре народа. Сыктывкар, 1990. С.8.

[18] Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982. С.150-156.

[19] А.А.Панченко, например, отмечает, что древний могильник д. Колодно (16 км. от Луги), состоял из елей и на одной из них висел каменный крест, который крестьяне использовали в лечении разных болезней, а вокруг кладбищенской часовни больные опалзывали три раза (Панченко А.А. Народное православие. СПб., 1998. С.81). Далее этот автор описывает лечебный источник в ельнике: "сойдешь на ключ, помолишься на все четыре стороны. Возьмешь с больного хоть крестик или чево-нибудь другое и повесишь на елочку (выделено нами - В.Е.) (Там же. С.85). О лечебной функции ельников на карельских кладбищах (д. Эссола, Олёкка) см.: Конкка А.П. Карельское и восточнофинское карсикко... С.97.

[20] Семенов В.А. Майское дерево... С.30.

[21] Кузнецова В.П. Соотношение причитаний с другими текстами севернорусского свадебного обряда ( в плане семантики) // Фольклористика Карелии. Петрозаводск, 1987. С.107-109.

[22] Сюда она прилетает в виде птицы, садится на ель (Там же. С.110) или сама выступает в виде живого деревца - елочки и подвергается уничтожению. (Там же. С.108).

[23] Конкка А.П. Карельское и восточнофинское карсикко... С.93.

[24] Там же. С.86.

[25] В карельских и финских рунах мировое древо предстает в виде ели с "золотой верхушкой" и ветвями золотыми: На вершине светит месяц / И Медведица на ветках / На краю поляны Осмо (Калевала / Пер. Бельского Р.10).

[26] Конка А.П. Карельское и восточнофинское карсикко... С. 98, 112.

[27] Там же. С.112.

[28] Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С.370.

[29] Зеньковский С. Русское старообрядчество. М., 1995. С.446.

[30] Дронова Т.И. Земное бытие - как подготовка к загробной жизни... С.187.

[31] Например, на старом кладбище д. Алозеро в размытых погребениях встречаются могилы, в которых покойный был покрыт еловой корой (Посадский А. Погребальный обряд Северной Карелии XVII-XIX вв. // Проблемы археологии и этнографии Карелии. Петрозаводск, 2000. Вып.2. С.23).

[32] Маркова Е.И. Творчество Николая Клюева в контексте севернорусского словесного искусства. Петрозаводск, 1997. С.75.

[33] Во всех стихах Н.Клюева, в которых слышится мотив тоски, смерти, печали, могильной вечности, встает образ ели (реже - сосны): «Я- мраморный ангел на старом погосте, / Где схимницы ели да никлый плакун...» ("Я - мраморный ангел на старом погосте"). Или: «Есть в Смольном потемки трущеб / И привкус хвои с костяникой, / Там нищий колодовый гроб...» (Есть в Ленине керженский дух...)

[34] По мнению Е.И.Марковой общность трагической судьбы дерева и Н.Клюева подчеркивается усечением главы (вершины) сосны.

[35] Это мужское дерево (женское дерево - ель - прямое, высокое, крепкое и ветви ее смотрят вверх).

[36] Лаванен Н.А. Стол в верованиях карел. Петрозаводск, 2000. С.30.

[37] Там же. С.31. Древность и всеобщность обряда жертвоприношения на корнях деревьев мы в полной мере поймем, соотнеся его с индонезийской мифологемой о лунной деве Рабие. Из-за несостоявшейся свадьбы с человеком-солнцем (Тувале) она уходит в лес, становится на корни дерева и медленно погружается в землю; там, в нижнем мире она становится царицей Сатене, обеспечивающей урожай и благополучие людям (см.: Кереньи К. Кора // К.Г.Юнг. Душа и миф. Шесть архетипов. М., 1997. С.152). В Карелии на острове Махошоари (оз. Селецкое, Сегозерье) стоит могучая сосна, под корни которой приносят вещевые и денежные "заветы" (Орфинский В.П. Культовое зодчество Сегозерья // Юккогуба и ее округа. Петрозаводск, 2001, С.94). Интересные наблюдения о роли корней деревьев в обрядовой практике есть у С.В.Максимова (Нечистая и неведомая сила. СПб., 1995. С. 71, 277, 279). У коми существовал древний обычай хоронить умершего под корнями деревьев (Семенов В.А. Майское дерево... С.43). А.П.Конкка по материалам финских исследований приводит примеры жертвоприношений к корням вырубленного карсикко, когда в доме умирал кто-либо из стариков (Конкка А.П. Карельское и восточнофинское карсиккко... С. 94, 96).

[38] Лаванен Н.А. Стол в верованиях карел. С.31; Ершов В.П. Спасы - прародители... С.343.

[39] Орфинский В.П. Культовой зодчество Сегозерья. С.96-97.

[40] Лаванен Н.А. Стол в верованиях карел... С.33.

[41] Конкка А.П. Карельское и восточнофинское карсиккко... С.109-110.

[42] Маркова Е.И. Творчество Николая Клюева. С.62; Клюев Н. Гагарья судьбина (автобиография) // Север. 1994. №6. С.156.

[43] Видимо, подобные пословицы существовали и у русских. В.Даль приводит две интересные в этом отношении: "Эти толки не с ели" и "Не с ели толки", в которых слышатся глухие отголоски прорицательных функций ели (Даль В. Пословицы русского народа. Т.1, С.519). (Haavio M. Sita kuusta kuuleinen, jonka juurella asunto // Kalevalaseuran vuosikirja. Porvoo. 1949. 29. S.14-33. Ilm. Muos: Esseita kansanrunoudesta / Martti Haavio. - Helsinki: Suomalaisen kirjallisuuden seura, 1992.

[44] Хаавио М. Kuusta kuullinen... S.33.

[45] Косменко А.П. Традиционный орнамент финно-язычных народов Северо-Западной России. (Рукопись). Петрозаводск, 1999. С.316.

[46] Там же. С.9.

[47] Косменко А.П. Указ. соч. С.188.

[48] Там же. С.322.

// Рябининские чтения – 2003
Редколлегия: Т.Г.Иванова (отв. ред.) и др.
Музей-заповедник «Кижи». Петрозаводск. 2003.

источник






Комментариев нет:

Отправка комментария